В июле 2024 года вышел в свет сборник стихов литобъединения «Истоки» «От Верхнего бора до Нижнего». Предлагаем вниманию читателей рецензию на эту книгу.

Поэтические антологии — жанр весьма и весьма коварный: идеи, приёмы, голоса, сбитые в кучу и ненароком сбивающие читательское дыхание. Не знаешь, чему отдать предпочтение; листаешь каталог дарований, раз за разом спотыкаясь об известные метафоры и формулировки. «От Верхнего бора до Нижнего» — книга до определённой степени гармоническая: нет выпадающих голосов, нет сильно выраженных диспропорций. Все десять авторов как бы едины друг с другом во взгляде на искусство и говорят поверх соседских опытов. Целостен набор тем, интересов, художественных решений; по этой причине сборник можно и нужно читать именно как произведение самостоятельное, лишь при внимательном рассмотрении делящееся на ряд конкретных интонаций.

Неудивительно, что сборник прочитывается именно так. «От Верхнего бора до Нижнего» — этапная «книга итогов» ржевского литературного объединения «Истоки». Авторы близки друг другу по принципу стилистической общности, уравновешенного взгляда на стихосложение и его, грубо говоря, «высшие цели». Показательно и то, что авторы сборника — люди разных поколений — близки друг другу даже в контексте поэтического возраста.

Открывается антология «Предзимьем» Юрия Ворожейкина — стихами честными, искристыми и, как это часто бывает в описательной, элегической традиции, стихами мета-физическими. Водяные знаки инициации проступают в них исподволь, медленно, тягуче; сквозные образы — осень, муза — в одинаковой мере бесплотны и вещественны. Зимняя, анемичная манера, внутри которой безлики и дома, и люди, удачно работает на столь же «зимнее», потаённое восприятие этих текстов; сразу же вспоминается «Улялюм» Эдгара По, а точнее — «о, уверуем в это сиянье, так зовёт оно вкрадчиво к снам, так правдивы его обещанья быть звездой путеводною нам, быть призывом, сквозь ночь, к Небесам!»

Наблюдаются в «Предзимье» переклички и несколько иной природы. Вот, к примеру, стихотворение «В белый фрак одевается день», ритмически и интонационно конгениальное пастернаковскому «Все наденут сегодня пальто…» Пастернака в этих стихах до того много, что впору задаться вопросом — не отмечен ли Юрий Ворожейкин своевременным влиянием переделкинского затворника? «В доме давно уснули, за окнами снег кружит… Вяжет носки бабуля из пряжи своей души», «Никого не будет в доме, кроме сумерек. Один зимний день в сквозном проёме незадёрнутых гардин». Или — «Мело, мело по всей земле…»

Приведённые мной отрывки из Пастернака в большинстве своём обращены к мелодии, симфоническому головокружению, давно и надолго известны как абсолютно народные баллады; вот и стихи Юрия Ворожейкина читаются как тексты непрозвучавших песен, трогательных в своей честности и убедительных в прозрачности синтаксиса. Другое дело, что порою лёгкое дыхание сбивается не на самый удачный «слом» интонации:

И лежит на столе карандаш,

И раскрытая манит тетрадь,

И, как дрон, тот, что ищет блиндаж,

Это слово хочу отыскать.

Авторская интенция совершенно ясна, убедительна — проблема не в ней, а в резкости интонационного перехода, ощущающегося резким по той причине, что само стихотворение («В белый фрак одевается день»), в отличие от других текстов цикла «Снегопад», тему войны не затрагивает даже по касательной. Метафора с «дроном» и «блиндажом» возникает в ней ниоткуда — и, к сожалению, уводит читателя в никуда.

Элегически близкими стихам Юрия Ворожейкина можно назвать стихи Ларисы Голубевой. Обилие неточной рифмовки, «плавающих» ритмов навевают мысли о сумеречных этюдах Валерия Нарбута, стилевых компрессиях Константина Бальмонта («Поспевает брусника. Стали дни холоднее…»). Очень много живых наблюдений — и столь же живой метафорики: «осень пахнет листвою», «далеко видны разливы поднебесной синевы», «мост над Волгою-рекой распростёр свои запястья», «домик позабытый, плесенью покрытый».

Даже если заменить «плесень» на «мох» или какой-нибудь готический «плющ», что, кажется, подошли бы данной строке отчётливо лучше, то не возникнет самого эффекта внезапности, эффекта радостной странности; ровно так работали слова Юрия Олеши в «Зависти»: «Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев». Стихи Ларисы Голубевой, таким образом, могут быть соотнесены — в одинаковой степени — и с экспериментом, и с самой что ни на есть реалистической традицией, полной тихой грусти, исповедальности.

К балладному, распевному началу мы возвращаемся в подборке Михаила Громова. Закономерно, что сам поэт давно занимается авторской песней. Это в высшем смысле повествовательные стихи — баллада как она есть — ориентированные на передачу сюжета, смысла, оттенка события и потому не особо зацикливающиеся на стилевых «частностях». С ними, впрочем, всё тоже в порядке: «последний вздох зимы, вернее, выдох», «служил, исправно предавая», «раскрылся мир нормальным естеством».

Впервые — у Громова — тексты сборника вскипают двусмысленностями комического, карнавального, смехового быта. Сниженный пафос этих стихотворений не убавляет их же смысловой ценности, подспудной сумеречности; и зима возвращается привычно холодным образом туда, где, кажется, давно не осталось и намёка на холод:

Дай мне право уйти до тебя хоть на малость,

Там тебя подождать мне — уже не беда…

И всего, что теперь здесь нам не доставалось,

Там Господь разрешит навсегда, навсегда.

Экстатическая заворожённость миром — и сопутствующие ей восторги — дополняют панораму комического уже в подборке Александра Гусева. Карнавальное опрощение метафоры, склонность к «русскому размаху» и мельтешение поэтических красок выдают в нём художника оптимистического. «Приятна сердцу эта новь», как выразился сам поэт, и трогательна честность, с которой подходит он к описанию своих глубинных переживаний.

Стихи Ларисы Самосудовой, напротив, дальше остальных ушли от естества комического и вплотную приблизились к эксперименту. Заметна — с первого же текста подборки — любовь к актуальному сленгу, окказионализмам, постмодернистской всеядности: там, где у неё возникает «новоявленный ремейк», возникает и «жар-птица», чужеродная по сути, но объяснимая контекстуально. Так же и с прочим — это стихи жизнеутверждающие, но не «шуткующие»; есть и прелестные внутренние афоризмы по типу «Из вдохновенья создан рай. Из заблуждения создан тоже».

Сгущённую барочную образность представляет своей подборкой Иляна Семенкова — наследница поэтического дыхания Черубины де Габриак и художница явно не этой эпохи. Ряд неизбывных, настойчиво повторяемых символов (осень, зеркало, свеча) навевают мысли об инструментарии романтизма — вспомнить хотя бы раскидистые поэмы Василия Жуковского или античные опыты Константина Батюшкова. Близость русской фольклорной традиции возникает здесь спонтанно — ассоциацией к романтикам — ведь и зеркало, и свеча давно служили девицам элементами ритуального гадания, прозрения в будущее («раз в крещенский вечерок девушки гадали…»).

Старая кукла в чулане,

Прежние мысли о нём…

Я не покаялась маме,

Что мы уже не вдвоём.

Алые, спелые вишни,

В небе ночной звездопад.

Просто у нас так уж вышло,

Сердце с душой невпопад.

Отдельные элементы «детского» письма — того, мы видели и в стихах Ники Турбиной, и, несомненно, в стихах упомянутой выше Черубины де Габриак, — позволяет оттенить влияние барокко и увидеть трепещущий нерв отчаяния, чистую эмоцию, неподвластную огранке. Мир брошенных, утраченных, покинутых явлений быта («старая кукла в чулане», «полиняет старый кот», «как просто пылью нам казаться») говорит в том числе об измождении чувства; вероятно, опора и свет ещё найдутся в этих стихах, звучащих — пока что — тревожным минором.

Тексты Андрея Симонова уводят нас в далёкую от «Лунной сонаты» Бетховена перспективу лирического наблюдения — испытания «трудов и дней», ежедневья, смешанного, как водится, с сердца горестными заметами и случаями почти анекдотическими. Здесь всё — легко: грусть, ирония («о чём ты лаешь, пёс собакин?»), беспричинная тоска в разрезе усталости. Медленные, нерасторопные описания играют на руку вдумчивому прочтению этих стихов — ощущению закономерного распада стихии, из которого неминуемо прорастёт новая жизнь («как из глаз — счастья сладкие слёзы, как весною — потоки тепла»).

Обращением к истокам, ностальгической ноте отмечена лирика Нины Цветковой — в них можно заметить и ретроспективу советской поэзии послевоенной поры (Михаил Светлов, Николай Тихонов, Александр Жаров) и возрождение как бы просторечной чувственности, которую культивировали в лучших своих вещах Елена Ширман и Ольга Берггольц. Влияния, подмечаемые здесь, вариативны: с одной стороны — преломлённая царскосельская грусть, прокладывающая тропку в Серебряный век (Иннокентий Анненский, Мирра Лохвицкая); с другой — строгость формального разбега советской лирики (Семён Кирсанов). Это здоровые и намеренно «простые» стихи, внешняя безыскусность которых легко обращается в авторский метод и, соответственно, авторскую методологию.

Интересны — с позиций формы — поэтические искания Александра Чернобурова. Несмотря на отчётливую молодость его стиля и неуверенность в сформулированном, подмечается главное — готовность экспериментировать и находить новые средства художественной экспрессии (показательно словосочетание «литературный океан», чарующее своей диковинностью и самостоятельностью). Это игровая, комбинаторная, свежая и порывистая повествовательная манера, которая определённо созреет в будущем.

Отмечу, что порой Александр обращается к довольно занятным стихотворным формам — отдельные его вещи напоминают и пересобранные (как пересобирали их поэты Серебряного века) японские танка («Настанет день, уйду и я…»), и средневековые арабские миниатюры (касыды), не являясь, однако, ими по существу. Потенциал заметен — важно и внимание к традиционным для поэзии лирическим темам, которые у Александра переплетаются с весьма экспериментальным инструментарием и неожиданной экспрессией.

Завершает сборник подборка стихов Антонины Шиповой — поэтессы, работающей в русле тихой деревенской традиции (здесь можно вспомнить и кинематограф, и прозу, и эстраду) и примыкающей к ней новокрестьянской поэзии (Николай Клюев, Сергей Есенин, Сергей Клычков). Заметно и влияние более поздних реформаторов стиля — того же Николая Рубцова:

Выпит день до донышка,

Сумерки легли.

Почивает солнышко

На краю земли.

А в траве некошеной

Слышен звон цикад.

Смотрят сны хорошие

Все. И стар, и млад.

Ночью мелкий дождичек

Землю оросил.

Спите, люди добрые,

Набирайтесь сил.

Стихийные рефрены, «заклятия» радостью и грустью, фольклорная кротость интонации — всё это делает поэзию Шиповой классическим образцом лирики, направленной не внутрь рефлексии, но — наружу изнутри. Скажу прямо: трудно представить себе более удачный для завершения книги текст, чем «Зимний вечер». В нём есть всё, чем — по-настоящему — увлекает и чарует нас ржевское литобъединение «Истоки»: чуткое внимание к традиции, элегичность, аккуратность в подборе формальных средств и особый взгляд на зыбкие пески жизни, которая, по выражению Ларисы Самосудовой, «зря не жалует щедрот».

Кирилл ЯМЩИКОВ, критик, эссеист, прозаик